Живой Журнал пародирует действительность, Живую Жизнь. Живой Журнал — нечто среднее между увеличительным стеклом и кривым зеркалом. Живой Журнал — ярмарка тщеславия и корабль дураков в одной оболочке. Живой Журнал это наш мир и это наше убежище от мира. Живой Журнал, Живой Журнал… А при чем здесь Живой Журнал?.. Герман Лукомников увидел в нем очевидную возможность осуществить авангардистскую утопию — стереть границу между поэзией и жизнью, превратить жизнь в элемент поэтического творчества, устроить бесконечный хэппенинг «Герман Лукомников пишет стихи». Утопия, как и положено утопии, осуществляться не пожелала. Лукомников регулярно свой журнал уничтожает, Лукомников из ЖЖ уходит и в ЖЖ возвращается, — это часть хэппенинга, но это и демонстрация нежелания хэппенинг продолжать. Что остается? Остаются стихи. Стихи читают подписчики Лукомниковского журнала, их уже больше тысячи (он тысячник, член элитного клуба, он популярен, он один из)… ЖЖ — это еще и балет взаимного восхищения: о, вы гений, как вам это удается, вы единственный вы! Потрясенные почитатели потрясают полотнищами слов, как флагами и транспарантами, а творец раскланивается: спасибо, спасибо, очень рад, всегда, — и вывешивает загогулины смайликов… А стихи Лукомникова — они же еще иногда и смешные, и забавные, и веселые, — и в ответ доносятся залпы шуток, — хихикают хором хороводы жэжэшных друзей и подруг (поди, угадай, кто есть кто, все укрылись кличками-никами-никнеймами, масками-юзерпиками).

У Германа Лукомникова интернетного псевдоимени нет. Герман Лукомников равен себе самому. Посреди всеобщего карнавала у него свой спектакль, свое представление. Он удивительным образом сохраняет спокойствие — и серьезность. Он уверенно демонстрирует способности критика, прозаика, мемуариста. Вот, например, как это происходит:

Лукомников публикует стихотворение:

Встретимся в реале
Завтра в Монреале.

Один из «друзей» (он младше своего собеседника лет на 15 и вряд ли встречался с ним вне сети) откликается:

 
Герман, а ты серьёзные стихи пишешь? (и не матерные)

sergeyslesarev

Как бы на эту хамоватую и глуповатую сентенцию отреагировал, например, я? — Скорее всего, промолчал. — Человек злой — послал бы по известному адресу. — Герман Геннадьевич, после обмена репликами, объясняет:

Серьёзная литература - это литература, которая что-то изменяет в душе читающего, в его взгляде на мир. Не обязательно любого читающего, но некоторых, в перспективе - многих.
В этом смысле юмор - не помеха серьёзности, выдающиеся произведения мировой литературы по большей части пронизаны юмором.
"Детскость" - тоже не помеха, настоящая детская литература тоже по существу серьёзна, она именно формирует человеческое сознание - сознание детей и взрослых.
Доказывать, что мои стихи относятся к серьёзной литературе, я сейчас не буду, да и вопрос это скорее не ко мне, а к моим читателям. А также к критикам и литературоведам.
Кстати, обратите внимание на первый коммент на этой страничке - кто-то воспринял стихотворение совсем не так, как Вы, - именно как серьёзное.
Но если Вы воспринимаете мои стихи исключительно как шутейные - это, в конце концов, Ваше дело, Ваше читательское право, и почему я должен с Вами спорить.
(Вот страничка комментариев полностью.)

Замечательный образец корректной отповеди и одновременно — поэтическое кредо Германа Лукомникова. Обратим внимание на тон и обратим внимание на словарь: я не припомню, кто и когда писал последний раз о душе, не о дискурсе-ракурсе, новациях-интенциях, а о душе. Не разводил демагогию, а писал всерьез.

Далее я собирался проанализировать вышеприведенное двустишие и доказать, что стихотворение — «Встретимся в реале/ Завтра в Монреале» — стихотворение о смерти. Таков должен был быть конечный пункт моих рассуждений. Но это, пожалуй, лишнее.